Выхожу я из тюрьмы. Смотрю - венки несут.
Спрашиваю:
- Кого хороните?
Мне отвечают:
- Члена правительства.
Я говорю:
- Ха! Да столько венков хватит, чтобы все правительство похоронить!
Выхожу из тюрьмы. Устроился на работу.
Спрашивают у меня как-то:
- А почему вас не было на последнем открытом партсобрании?
Я отвечаю:
- Извините, пожалуйста. Если б я знал, что оно последнее, обязательно пришел бы.
Выхожу из тюрьмы. Повесил на стенку фотографии: слева - Брежнева, справа - Косыгина, а посередине свою.
Ко мне приходят и говорят:
- Уберите эту обезьяну!
Я спрашиваю:
- Какую? Правую или левую?
Больше из тюрьмы я не выходил.

Оригинал взят у podosokorskiy в Детишки поют про войну

"В мире основная масса населения неполноценна по-настоящему, а эти люди совершенны в простоте" (с) о. Алексей Нагорный.



</lj-embed>

Оригинал взят у gardist в 55 правил сектанта-рэволюцыонэра.( Read more... )

Что до богословов, то не лучше ли обойти их молчанием, не трогать болота Камаринского', не прикасаться к этому ядовитому растению? Люди этой породы весьма спесивы и раздражительны -- того и гляди, набросятся на меня с
сотнями своих конклюзий и потребуют, чтобы я отреклась от своих слов, а в противном случае вмиг объявят меня еретичкой. Они ведь привыкли стращать этими громами всякого, кто им не угоден. Хотя богословы не слишком-то охотно признают мои благодеяния, однако и они у меня в долгу, и в не малом долгу: обольщаемые Филавтией, они мнят себя небожителями, а на прочих смертных глядят с презрением и какой-то жалостью, словно на копошащийся в грязи скот. Окруженные, будто воинским строем, магистральными дефинициями, конклюзиями, короллариями, очевидными и подразумеваемыми пропозициями, стали они нынче до того увертливые, что не изловишь их и Вулкановыми силками - с помощью своих "расчленений" и диковинных, только что придуманных словечек они выскользнут откуда угодно и разрубят всякий узел быстрее, чем Тенедосской секирой. По своему произволу они толкуют и объясняют сокровеннейшие тайны: им известно, по какому плану создан и устроен мир, какими путями передается потомству язва первородного греха, каким способом, какой мерой и в какое время зачат был предвечный Христос в ложеснах Девы, в каком смысле должно понимать пресуществление, совершающееся при Евхаристии. Но это еще всем известные и избитые вопросы, а вот другие, воистину достойные, по их мнению, знаменитых и великих теологов (они немедленно оживляются, едва речь зайдет о чем-нибудь подобном): в какой именно миг совершилось божественное рождение? Является ли сыновство Христа однократным или многократным? Возможно ли предположение, будто Бог-Отец возненавидел Сына? Может ли Бог превратиться в женщину, дьявола, осла, тыкву или камень? А если бы Он действительно превратился в тыкву, могла ли бы эта тыква проповедовать, творить чудеса, принять крестную муку? Что случилось бы, если бы св. Петр отслужил обедню в то время, когда тело Христово висело на кресте? Можно ли сказать, что Христос еще оставался тогда человеком? Позволено ли будет есть и пить после воскресения плоти (эти господа заранее хотят обеспечить себя от голода и жажды на том свете)? Существует бесчисленное множество еще более изощренных тонкостей касательно понятий, отношений, форм, сущностей и особливостей, которых никто не сможет различить простым глазом, разве что Линкей, способный увидеть в полном мраке то, чего нет нигде. Прибавьте к этому так называемые гномы, до такой степени головоломные, что парадоксы стоиков могут показаться рядом с ними общедоступными, ходячими истинами. Так, например, одна из этих гном гласит, что зарезать тысячу человек - не столь тяжкое преступление, как починить бедняку башмак в воскресный день, и что лучше допустить гибель мира со всеми, как говорится, его потрохами, нежели произнести малейшую ложь. Все эти архидурацкие тонкости делаются еще глупее из-за множества направлений, существующих среди схоластиков, так что легче выбраться из лабиринта, чем из сетей реалистов, номиналистов, фомистов, альбертистов, оккамистов, скотистов и прочих (я называю здесь не все их секты, но лишь самые главные). Во всем этом столько учености и столько трудностей, что, я полагаю, самим апостолам потребовалась бы помощь некоего отнюдь не Святого Духа, если б им пришлось вступить в спор с новейшими нашими богословами. Павел делами засвидетельствовал свою веру, но вместе с тем дал ей недостаточно магистральное определение, сказав: "Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом". Равным образом, преуспевая в милосердии, он не сумел диалектически расчленить и точно ограничить понятие милосердия в XIII главе "Первого послания к Коринфянам". Как ни благочестиво совершали апостолы Евхаристию, но если бы расспросить их по порядку, с самого начала и до конца, о пресуществлении, о том, каким образом тело Христово может одновременно находиться в различных местах, об особенностях названного тела на небесах, на кресте и в таинстве Евхаристии; если далее спросить их о том, в какой именно момент совершается пресуществление, поскольку слова, его вызывающие, произносятся в течение некоторого промежутка времени, то, я полагаю, апостолы вряд ли ответили бы с такой точностью и остротой, с какой отвечают и предлагают свои определения скотиды. Апостолы знали мать Иисуса, но кто из них, по примеру наших теологов, философски изъяснил, каким образом оказалась она свободной от Адамова греха? Петр получил ключи райские от того, чей выбор не мог быть недостойным, и, однако, я не уверена, уразумел бы Петр, каким образом можно держать в своих руках ключи от знания, не обладая самым знанием, или нет (сокровенных же тонкостей этого рассуждения он бы все равно не постиг). Апостолы многих окрестили и, однако, ни разу не обмолвились ни
единым словом о том, какова формальная, материальная, действующая и конечная причина крещения и в чем состоит его изгладимый или неизгладимый характер. Они молились, но молились в Духе, следуя единственно лишь слову евангельскому: "Бог есть дух, и поклоняться Ему должно в Духе и истине". Им, по-видимому, не было открыто, что образку, начертанному углем на дощечке, надлежит молиться с тем же благоговением, что Самому Христу, ежели только Спаситель представлен с двумя вытянутыми перстами, с неостриженными волосами и с тремя выступами на нимбе, окружающем голову. Да и кто мог бы постичь это, не просидев тридцать шесть лет над физикой и метафизикой Аристотеля и Дунса Скота? Наделяли и благодатью апостолы, но никогда не делали подобающего различия между благодатью благоданной и благодатью благодательной. Увещевали они творить добрые дела, но не замечали разницы между просто добрым делом, добрым делом действенным и добрым делом деемым. Повсюду внушали они христианскую любовь, но не отделяли любви внедренной от любви приобретенной и не объясняли, является ли любовь акциденцией или субстанцией, вещью созданной или несозданной. Ненавидели апостолы грех, но - помереть мне на этом самом месте, ежели, не пройдя обучения у скотистов, могли они дать научное определение того, что есть грех. Никто не убедит меня, будто Павел, превосходивший ученостью остальных апостолов, позволил бы себе столько раз осуждать состязания, прекословия, родословия и прочие, как он выражается, словопрения, будь он посвящен во все ухищрения диалектики. Здесь и то еще надо принять в расчет, что все диспуты того времени были очень грубы и незатейливы сравнительно с более чем Хрисипповыми тонкостями наших нынешних докторов богословия. Но поскольку названные доктора - люди весьма скромные, то, встречая у апостолов в писаниях что-либо нелепое или недостаточно ученое, они не осуждают этих мест, но сообщают им пристойное толкование. Они неизменно воздают должное древности Писаний и имени апостольскому. Да и вообще, клянусь Гераклом, весьма несправедливо было бы требовать от апостолов объяснения таких вещей, относительно которых ни единого слова не слыхали они от своего учителя. Когда же подобные места попадаются у Златоуста, Василия или Иеронима, то богословы наши ограничиваются тем, что приписывают на полях: "В рассуждение не принимается". Если апостолы и отцы Церкви умудрялись все-таки опровергать языческих философов, а также иудеев, столь упорных по природе своей, то достигали этого более чудесами и праведной жизнью, чем силлогизмами, в особенности когда вспоминаешь, что ни один из их противников не был способен уразуметь хотя бы "Кводлибетум" Скота. А нынче какой язычник, какой еретик не склонится пред столь изощренными тонкостями, ежели, впрочем, он не грубый мужлан, не способный их понять, или не бесстыдник, готовый над ними посмеяться, или не человек ученый, готовый вступить в равный бой, подобно тому как волхв выступает против волхва, или владелец заколдованного меча бьется с врагом, тоже имеющим подобное оружие; в последнем случае состязание их уподобляется рукоделию Пенелопы, каждый вечер распускающей свою ткань и все начинающей сызнова. Нет, по моему суждению, весьма умно поступили бы христиане, если бы вместо мощных когорт, которые уже давно с переменным успехом ведут войну с турками и сарацинами, они послали в бой крикливых скотистов, упорных оккамистов, непобедимых альбертистов и всю прочую софистическую рать: мы бы узрели тогда самую изысканную в истории битву и победу, никогда доселе не виданную. И в самом деле, кто настолько холоден, чтобы не воспламениться от этих ученых тонкостей? Кто столь тупоумен, чтобы не оценить всей их остроты? Кто настолько зорок, дабы различить что-либо в этом непроглядном мраке? Однако, чего доброго, вам покажется, будто все это я говорю просто ради шутки. Нисколько не удивилась бы подобному предположению, ибо и между самими богословами есть люди, знакомые с подлинною наукой, которых тошнит от вздорных теологических хитросплетений. Есть и такие, которые ненавидят их не менее богохульства и почитают величайшим нечестием рассуждать скверными устами о столь таинственных вещах, дарованных нам скорее для безмолвного поклонения, нежели для изъяснения, спорить о них, прибегая к диалектическим изворотам, заимствованным у язычников, и осквернять величие божественной теологии холодными, более того - гнусными словами и изречениями. А доктора наши между тем донельзя собой довольны, сами себе рукоплещут и столь поглощены бывают своим усладительным вздором, что ни ночью, ни днем не остается им даже минуты досуга, дабы развернуть Евангелие или Павловы послания. Пустословя подобным образом в школах, мнят они, будто силлогизмами своими поддерживают готовую рухнуть вселенскую церковь, подобно тому как у поэтов Атлант держит на плечах свод небесный. А разве не приятно, по-вашему, разминать и лепить словно воск, таинственное священное учение, ставя свои конклюзии, скрепленные авторитетом нескольких схоластиков, превыше Солоновых законов и папских декретов? Разве не отрадно мнить себя цензорами всего круга земного, требуя отречения от всякого, кто хоть на волос разойдется с их очевидными и подразумеваемыми заключениями и вещая наподобие оракула: "Это утверждение соблазнительно, Это - непочтительно. Это - отдает ересью. Это - худо звучит". Таким образом ни Крещение, ни Евангелие, ни Павел с Петром, ни св. Иероним, ни Августин, ни даже сам Фома Аристотельствующий не в силах сделать человека христианином, буде не удостоится он одобрения со стороны тонко мудрствующих бакалавров. Как догадаться, что не христианин - всякий утверждающий тождественность таких, например, изречений: matula pates и matula putet, ollae fervere и ollam fervere если бы не мудрецы наши, сообщившие об этом. Кто вывел бы Церковь из мрака стольких заблуждений, которых, правда, так никто бы и не заметил, не будь к ним привешены большие университетские печати? Воистину блаженны все, кто мог посвятить себя подобным занятиям, кто описывает преисподнюю с такими подробностями, словно много лет были гражданами этой республики, кто мастерит по своему усмотрению новые сферы небесные, в том числе и десятую, самую обширную и прекрасную из всех (надо, чтоб и праведным душам было где погулять, попировать, а иной раз и в мяч поиграть на просторе). От всей этой чепухи головы у богословов до того распухли, что, полагаю, и сам Юпитер не испытывал подобной тяжести в мозгах, когда, собираясь произвести на свет Палладу, прибег за помощью к Вулкану. А посему не дивитесь, ежели они являются на публичные диспуты, обмотав головы бесчисленными повязками. Без этой предосторожности их черепа могли бы треснуть. Я сама подчас не в силах удержаться от смеха, глядя на этих господ, которые мнят себя истинными богословами главным образом потому, что изъясняются столь грубым и варварским языком. При этом они так сильно заикаются, что понять их может лишь другой, подобный им заика, но свое невнятное бормотание почитают признаком глубокомыслия, недоступного уразумению толпы. Законы грамматики кажутся им несовместными с достоинством священной науки. Да, воистину удивительно величие богословов, которым одним позволено говорить с ошибками, - впрочем, это право они разделяют со всеми сапожниками. Они мнят себя чуть ли не богами, слыша, как их благоговейно именуют "наставник наш": в этом прозвище им чудится нечто схожее с иудейской тетраграммой. Они утверждают, что неприлично писать слова НАСТАВНИК НАШ строчными литерами. А ежели кто случайно скажет наоборот -- "наш наставник", то тем самым нанесет тягчайшее оскорбление их богословскому величеству.

Эразм Роттердамский. Похвала Глупости. Глава 53.

В России может появиться новая политическая сила - специально для всех православных. Нужна ли стране православная партия, обсудили с протодиаконом Русской Православной Церкви Андреем Кураевым.

Глава синодального Отдела по взаимоотношениям церкви и общества, протоиерей Всеволод Чаплин заявил, что Русская Православная Церковь «позитивно воспринимает перспективу создания христианских или православных партий либо внутрипартийных групп».

Сейчас закон запрещает организовывать партии по религиозному признаку. Однако после инициатив Дмитрия Медведева упростить регистрацию политических партий ‑ эти барьеры будут сняты. Последние попытки создать православное движение предпринимались в середине девяностых, но все они были неудачными.

Нужна ли России православная партия, обсудили с Андреем Кураевым, протодиаконом Русской Православной Церкви, профессором Московской духовной академии, а также с кандидатом в президенты Виктором Черепковым.


Казнин: Вы как относитесь к этой идее? И, может быть, сразу прокомментируете? Она изначально даже выглядит достаточно странно.

Писпанен: В многоконфессиональной стране.

Казнин: В принципе, даже религия и политическая составляющая достаточно странная.

Кураев: Вы знаете, меня на самом деле удивляют две странности. В России, при том, что вроде бы у нас некоторая интеграция в европейское пространство культурное, политическое, первое - это то, что в каждом уважаемом университете Европы есть традиционный факультет теологии, а у нас нету. И второе, что все-таки серьезным игроком в политическом пространстве европейских стран является партия «Христианская демократия». У нас были попытки создавать такие партии даже в конце 80-х, даже одной из них вместе с Глебом Якуниным удалось попасть в первый парламент российский, но не более того. Так что само по себе, не надо этого пугаться.

Писпанен: То есть, вы все-таки центральную Европу сравниваете с Россией?

Кураев: Я думаю, что из-за того, что у человека есть религиозные взгляды, это не означает, что он должен быть поражен в своих избирательных правах – это первое. Второе – у людей…

Писпанен: Подождите. Тогда остановимся сразу, извините, перебиваю, потому что на первом пункте у нас, собственно, в действующих политических партиях есть очень много воцерковленных людей и очень верующих.

Кураев: Дело в том, что политический контекст всегда меняется. И вполне возможно, что те пункты программы, которые стояли на втором, третьем порядке в той или иной партии, в той или иной политической ситуации, потом они могут быть актуализированы. В какие-то периоды для общественного сознания главной будет проблема экологии, в какие-то проблемы парламентских процедур, их соблюдение, в какие-то проблемы внешней политики, обороны или, напротив, агрессивной экспансии и так далее. И поэтому нельзя исключать, что однажды какая-то часть наших граждан, не все (а партия - это часть), какая-то часть наших граждан скажет, что для них важнее всего, скажем, защита традиционных ценностей, какого-то нашего образа жизни.

Мы чувствуем, что здесь есть проблемное поле, есть какие-то угрозы. Мы хотели бы именно с парламентской трибуны об этом говорить и так далее. Это их право. Церковь не будет в этом участвовать. Эта партия, если она будет создана, то это движение будет снизу, общественное движение. Церковь, мы, со своей стороны, не будем запрещать. Запрет только один – если такая партия будет, она не имеет право говорить от имени церкви. То есть, она не имеет право говорить, что все христиане должны быть с нами, а те кто не с нами, те значит плохие христиане. Вот такого рода риторика будет запрещена.

Писпанен: А как же, буквально недавние недовольства РПЦ желанием Ивана Охлобыстина баллотироваться в президенты?

Кураев: Речь идет о священнослужителях, хотя и здесь, честно говоря, эта ситуация на мой взгляд, канонически очень спорная. Потому что есть ясные каноны, запрещающие священникам участвовать в политической борьбе, в парламентской. Другие формы политической борьбы - это другой разговор. Но в случае с Иваном Охлобыстиным, он священник, который запрещен служением и не осуществляет священническое служение. И нет канонов, которые регулировали бы поведение бывшего врача или бывшего офицера. Нет таких уставов. Поэтому было бы странно, скажем, Виктор Иванович бывший офицер, но если что-то в уставе подводного флота, какие-то нормы, регулирующие поведение отставников офицеров. Я сомневаюсь.

Черепков: Офицерская честь.

Кураев: Это не правовое понятие. Вот точно также и со священниками. Поэтому я считаю, что это на самом деле проблема. Но вновь говорю, что речь идет о том, чтобы мирянам не запрещать, чтобы люди, которые считают себя православными, чтобы они не считали, что у них нет права выйти на площадь, у них нет права с чем-то, с каким-то требованием обратиться к власти, или участвовать в общественной дискуссии. Чтобы не было такого самопораженческого настроя, чтобы не строилось православное гетто, закрытое изнутри, что раз я православный, я должен отрубить Интернет, отключить телевидение и только вот в своей келье, читать акафист.

Казнин: Вы упомянули «Христианских демократов» в Германии, возьмем ХДС. Подобные силы они ведь создавались, во-первых, это исторически выросшие снизу, по большому счету.

Кураев: Наша история кончилась, России?

Казнин: Нет, но у нас этого нет последние, сколько уже…

Кураев: Из-за того, что чего-то нет или было… У нас и митингов не было недавно.

Казнин: Хорошо, но вы считаете, что есть к этому внутренняя потребность?

Кураев: Не знаю. Я в этом не уверен. Но сказать людям, что это не запретное поле для экспериментов, почему нет? Но я говорю, патриархия не будет ничего организовывать.

Писпанен: То есть, это вне церкви, вне РПЦ?

Кураев: Нет, речь идет о том, что у людей снимаются…

Писпанен: А зачем тогда называется «Православная партия»?

Кураев: Простите, эти люди, они в церкви, просто это не только люди в черном.

Писпанен: Нет, понятно. Я же опять же напоминаю, что огромное количество воцерковленных есть в существующих партиях.

Кураев: Поэтому речь идет о том, чтобы в сознании церковных людей снять табу, может быть, это не драматическое табу, какое-то такое психологически не сформулированное, что раз ты христианин, то грязный мир политики должен быть мне чужд…

Писпанен: Вот недавно был скандал с тем, что священник собирался баллотироваться в мэры какого-то маленького городка Невенск или что-то такое. Вы, наверное, должны помнить.

Кураев: Да, много говорю. Опять же…

Писпанен: Тоже как-то не сложилось.

Кураев: Здесь я не соглашусь с тем, что его лишили сана, потому что это не парламентская политика, а в местном самоуправлении. Но таких примеров достаточно много в церковной истории, когда священника считают самым уважаемым человеком на селе, его выбирают старостой. И на мелком уровне это вполне возможно, когда есть консенсус, особенно. То есть, чем неприемлемо для священника политика парламентская, партийная, собственно говоря? Тем, что партия от латинского слова «часть». И вот, чтобы не было такого, чтобы часть населения считала, относилась бы, вкладывала свое отношение к священнику и обратно по признаку наличия партийного билета. Не нужно, красных батюшек коммунистических, единоросовских батюшек или там батюшек с Болотной площади или откуда-то еще. Вот такого деления быть не должно.

Писпанен: А можно делать православный коммунист или православный либерал?

Кураев: Человек может. Потому что к обычному человеку, даже вот я, диакон, я не священник, ко мне люди не идут на исповедь и поэтому со мной беседуют, считают там в каком-то вопросе экспертом или еще что-то. И я могу, как частное лицо, с ними об этом говорить. Но на исповеди или с церковного амвона священник обращается к той глубине человека, который поглубже, чем сиюминутный политический контекст.

Казнин: Скажите, сейчас, как только какая-либо идея начинает носиться в воздухе, и политики понимают, что она популярна, они тут же берут ее на вооружение. Возьмите любую политическую силу, все взяли на вооружение русский вопрос. Русский старт у коммунистов, ЛДПР тоже мы не будем уже говорить, и даже, собственно, «Правое дело» было замечено в этих заигрываниях с националистически настроенным электоратом. И ни одна политическая сила до сих пор не поднимала на щит православные, религиозные идеи.

Кураев: Нет, такие силы есть. Но они очень маргинальные.

Казнин: Да, но я имею в виду сейчас «Единую Россию», Коммунистическую партию, «Правое дело», ЛДПР, «Справедливую Россию» - всех тех, кто заседает в парламенте, и представляет реальную политическую какую-то силу. Почему? Получается, что нет этого, не востребовано, в конце концов?

Писпанен: Нет запросов.

Кураев: Есть еще определенная осторожность и понимание российского политического контекста. Дело в том, что та норма, которая есть в нашем законодательстве о том, что нельзя создавать принцип партии по признаку национальной и религиозной ратификации, идентичности, мы все понимаем, что, прежде всего, это направлено против форм формализации, кристаллизации мусульманского фундаментализма. Потому что если появятся мусульманские политические парламентские движения, сознательно с мусульманским акцентом, не общегражданская программа, то это для Российской Федерации, как Федерации, это может оказаться очень серьезным испытанием. Пока наш бомонд политический не знает, как в этом случае надо было бы себя вести, чтобы не появилось здесь свое движение Талибан и так далее и поэтому предпочитают…

Писпанен: Но оно же, получается, имеет право появится сразу же после того, как православные захотят создать свою партию.

Кураев: Совершенно верно. Именно по этой причине и тема создания христианских партий тоже тихонечко слита.

Писпанен: Потому что сегодня, естественно, после появления этой новости, уже очень многие представители разных конфессий…

Кураев: Это не более чем приглашение к дискуссии.

Писпанен: Но это такая проверка почвы?

Кураев: Но это нормально. Простите, в гражданском обществе естественно, что дискуссии идут на самые разные темы и люди готовы слушать аргументы. Наша с вами встреча тоже сегодня этому свидетельствует.

Казнин: Давайте послушаем мнение Виктора Ивановича по этому поводу.

Черепков: Здесь мнение очень простое: на все воля Божья в лице Кремля. Поэтому если это запущено, другой разговор, еще при правлении Суркова или иного…

Писпанен: Что значит «это запущено»?

Черепков: Вот это как бы новое партийное движение в лице религиозно настроенных людей, то, значит, кому-то это надо. Видимо для тех, кто осуществляет принцип, разделяй и властвуй. Давайте мы еще теперь и веру…

Казнин: А людям это не надо, вы считаете?

Черепков: У них есть своя вера. Я верующий, у меня все крещеные, еще даже в советское время, и я тоже и дети мои в советское время, несмотря на то, что я офицер-подводник.

Писпанен: Вы верующий и при этом вы себя представляли как экстрасенс, это как-то…

Казнин: Не сочетается?

Писпанен: Я не знаю, можно спросить…

Черепков: Любимые, значит, увлечение на любом журналистском уровне обязательно коснутся этой темы. Я лауреата получил в области медицины именно по этой системе, и если у него дар великого поэта, если он одаренный музыкант и если у него высочайшая чувствительность по природе данной, не надо путать все это с шарагой и помойкой колдунов всяких, предсказателей и так далее - это разные вещи, абсолютно разные вещи. Я ученый-академик, в том числе и в этом секторе.

Писпанен: Я поняла.

Черепков: Я единственный, кто продлил первый закон, когда стал депутатом краевого совета в Приморье и одновременно был экспертом Крайздравотдела по контролю и надзору за всеми этими чудиками, которые вывалили как в помойке со всех экранов и реклам. Я ввел тогда и пробил закон в Приморском крае. Все они, ели они такие талантливые, пусть идут и лечат в больницы после апробации их способностей. А в Государственной думе будучи, мы ввели закон, по которому Кашпировского даже пытались засудить за его деятельность.

Писпанен: Что-то не работает пока, несмотря на этот закон.

Черепков: Конечно, не работает.

Казнин: Это другая тема. И мы ее еще тоже как-нибудь обсудим, обязательно вас пригласим.
Черепков: Это очень интересно.

Дьякон Кураев: Если православная партия будет создана, то она не имеет права говорить от лица церкви

Все пытаюсь для самого себя "уловить" - в чем разница подхода, основной интуиции. Все все время возвращается к вопросу о посвящении женщин, и тут, при самом большом благожелательстве, при всей "открытости", - полная стена непонимания. In the last count [В конечном итоге (англ.)] "Запад" - это, все-таки, смесь гордыни и мазохизма ("guilt complex" ["комплекс вины" (англ.)]). Посвящая женщин, он что-то "исправляет", в чем-то "кается". Но он горделив и в своем раскаянии. Поняв свой грех, он сам моментально должен "репарировать" с такой же самоуверенностью, с какой "грешил". Каждая стадия ему кажется окончательной. Мы же плохо отвечаем, потому что, в сущности, мы не знаем, в чем невозможность женского священства. Мы только чувствуем. Когда же мы, лепеча, пытаемся объяснить, выходит так, что "гордые" - мы, а не они! А так как при этом православные в основном (не Православие!) действительно горды ("православием") и дешево триумфалистичны (сами-то хороши!) - то получается несусветная тройная путаница… Все это мучительно, все это - чувствую - требует какого-то радикального внутреннего прояснения (Дневники. Среда, 28 января 1976).

Почему женщина не может быть священником? Длинный разговор об этом вчера с Томом, на которого, за его статью в последнем Quarterly [ежеквартальный журнал Св.-Владимирской семинарии], восстают, по слухам, и православные женщины. С тех пор, что началась эта буря (в связи с англиканами), меня все больше удивляет не сама тема спора, а то, что в нем раскрывается о богословии. Невозможность найти решающие аргументы ни за, ни против - решающие в смысле объективной убедительности их для обеих сторон. Каждый оказывается правым для себя, то есть внутри своей перспективы, "причинной связи" своей аргументации. "Наша" сторона порой напоминает мне обличения о.Иоанном Кронштадтским Льва Толстого: "О неистовый граф! Как же не веришь ты св. апостолам…" Однако не в том-то ли и все дело, что все началось - у Л.[ьва] Т.[олстого] - с "неверия" св. апостолам. Поэтому аргументация ex traditione [основанная на традиции (лат.)] просто бьет мимо цели. "Ересь" всегда нечто очень цельное, не надуманное, она действительно прежде всего выбор на глубине, а не поправимая ошибка в частностях. Отсюда - безнадежность всех "богословских диалогов", как если бы речь всегда шла о "диалектике", об аргументах. Все аргументы в богословии post factum, все укоренены в опыте; если же опыт другой, то они и не применимы, что и становится - в который раз! - очевидным в этом споре о "священстве женщин". Том: "Как объяснить, например, что женщина может быть президентом США и не может быть священником?" Мне кажется, - отвечаю я, - что она не должна бы быть и президентом США. Но этого-то как раз сейчас никто и не говорит, и сказать это означало бы немедленно вызвать обиду. А обижать тоже нельзя, и вот мы внутри порочного круга. Этот порочный круг неизбежен, если нарушен некий органический, изначальный и вечный опыт. Между тем, наша культура, в основном, и состоит в его отвержении и нарушении, так что сама ее суть, собственно, из этого отвержения и состоит, оно составляет ее опыт. Это опыт только негативности, восстания, протеста, и само понятие "освобождения" (liberation) тоже всецело негативно. На наше сознание, на наш "изначальный" опыт современная культура набрасывает аркан принципов, которые, хотя они кажутся "положительными", на деле отрицательны, ни из какого опыта не вытекают. "Все люди равны": вот один из корней, самая ложная из всех apriori. Все люди свободны. Любовь всегда положительна (отсюда, например, оправдание гомосексуализма и т.д.). Всякое ограничение - опрессивно [От oppressive (англ.) - гнетущий, жестокий, репрессивный]. Пока сами христиане признают все эти "принципы", пока они, иными словами, признают культуру, на этих принципах построенную, никакие рассуждения о невозможности для женщин быть священниками просто не звучат, отдают, в сущности, и лицемерием, и самообманом. Короче говоря, если мы начинаем с какого-то отвлеченного, несуществующего, навязанного природе равенства между мужчинами и женщинами, то никакая аргументация невозможна. А это значит, что начинать нужно с разоблачения самих этих принципов как ложных - свободы, равенства и т.д., ложных именно своей отвлеченностью, "выдуманностью". Нужно отвергнуть всю современную культуру в ее духовных - ложных, даже демонических - предпосылках. Глубочайшая ложность принципа "сравнения", лежащего в основе пафоса равенства. Сравнением никогда и ничего не достигается, оно источник зла, то есть зависти (почему я не как он), далее - злобы и, наконец, восстания и разделения. Но это и есть точная генеалогия дьявола. Тут ни в одном пункте, ни в одной стадии - нет положительного, все отрицательно от начала до конца. И в этом смысле наша культура "демонична", ибо в основе ее лежит сравнение. А так как сравнение всегда, математически приводит к опыту, знанию неравенства, то оно всегда приводит и к протесту. Равенство утверждается как недолжность никаких различий, а поскольку они есть - к борьбе с ними, то есть к насильственному уравнению и, что еще страшнее, к отрицанию их как самой сущности жизни; та "личность", мужская или женская, неважно, - которая жаждет равенства, уже, в сущности, опустошена и безлична, ибо "личное" в ней составляло как раз то, что "отлично" от всех других и что не подчинено абсурдному закону "равенства".

Демоническому принципу "сравнения" христианство противопоставляет любовь, вся сущность которой как раз в полном отсутствии в ней и как "источника", и как "сущности" - сравнения. Потому в мире и нет, и не может быть равенства, что он создан любовью, а не принципами. И жаждет мир любви, а не равенства, и ничто - мы знаем это - не убивает так любви, не заменяет ее так ненавистью, как именно это постоянно навязываемое миру как цель и "ценность" равенство.

А именно в любви, и ни в чем другом, укоренена двойственность человека как мужчины и женщины. Это не ошибка, которую человечество исправит "равенством", не изъян, не случайность - это первое и самое онтологическое выражение самой сущности жизни. Тут исполнение личности осуществляется в самоотдаче, тут преодолевается "закон", тут умирает самоутверждение мужчины как мужчины и женщины как женщины и т.д.

Но все это и означает как раз, что никакого равенства нет, а есть онтологическое различие, делающее возможным любовь, то есть единство, а не "равенство". Равенство всегда предполагает множественность "равных", никогда не претворяемую в единство, потому что вся суть равенства в его ревнивом оберегании. В единстве различие не уничтожается, а само становится единством, жизнью, творчеством…

"Мужское" и "женское" начала соприродны миру, но только человек претворяет их в семью. Ненависть нашей культуры к семье за то, что эта последняя обличает зло "равенства" (Дневники. Среда, 11 февраля 1976).

В актовом зале при храме святой мученицы Татьяны прошел концерт ансамбля старинной музыки "Flabrum euri", посвященный четырехсотлетию со дня смерти испанского композитора Томаса Луиса де Викториа. Прозвучали духовные произведения - гимны, псалмы, - в сопровождении старинных музыкальных инструментов .



Старинная музыка сегодня и исполняется профессионалами, и адресована скорее подготовленным ценителям, чем широкой аудитории. Тем не менее любой слушатель может испытать на себе тот исцеляющий эффект, который оказывает эта музыка на уши и душу, уже привыкшие к модернизму в музыке и даже безвкусице поп-арта. Профессионалы же говорят об аутентичной манере исполнения (признавая, впрочем, что никто не слышал, как именно звучали эти же произведения в эпоху их создания) и соответствующих времени инструментах (виола да гамба может быть, конечно, заменена на современную виолончель, но это будет уже другое, не запланированное композитором исполнение).

Ансамбль старинной музыки "Flabrum euri" - группа единомышленников, исполняющих старинную музыку в той манере, которая была характерна для средневековья и Возрождения. Когда тенора Романа Сайгина спросили, не мешает ли ему опыт пения в старинной манере, когда он поет на церковном клиросе вместе с другими певчими песнопения в современной обработке, он ответил, что наоборот - мастерство помогает. Мастерство это преумножается от обращения к столпам духовной музыки прежних времен. Например, Томас Луис де Викториа в эпоху Возрождения создавал в Испании произведения, и совершенные с технической стороны, и исполненные духовного содержания. Именно это сочетание, по мнению участников ансамбля "Flabrum euri", и ценится в настоящем искусстве.






Вся жизнь Томаса Луиса де Викториа была отдана служению Богу через музыку. Вне этого служения он себя и не мыслил. Он не написал ни одного светского произведения - только духовные. Среди них Реквием по императрице Марии, 19 месс, 16 магнификатов, многочисленные псалмы и гимны. Он не искал званий, наград или славы, не скопил богатства, не обзавелся семьей. "Главным итогом его жизни стала его музыка, сравнительно обширная по количеству написанных сочинений, но еще более значимая по их содержанию", - считают участники ансамбля.

Томас Луис де Викториа при жизни получил прозвище "испанского Палестрины" - и был одним из значительных композиторов Возрождения наряду с Палестриной, Лассо и Депре. Долгое время он жил и работал в Италии при папском дворе. Вернувшись на Родину, в Испанию, трудился при дворе императрицы Марии. Его имя носит консерватория в его родном городе Авила.



Духовная музыка испанского Возрождения - исполнение через четыре века</lj-embed>



"Не ищите в музыке де Викториа нацинального колорита, - говорят участники ансамбля. - В духовной музыке эпохи Ренессанса выражение национального духа не было принято. Не ищите в ней ярких мелодий, но воспринимайте ее целиком, ее одномоментно существующую гармонию, и тогда ее сложная полифония станет подобна солнечному свету, объединяющему в себе разные цвета".






Ансамбль старинной музыки "Flabrum euri" был созданн в 2008 году группой единомышленников, увлеченных исполнением музыки Ренессанса и барокко. За это время коллектив подготовил несколько программ, посвященных в основном немецкой и французской музыке. Например, это программы "Под знаком солнца" (музыка эпохи великих Людовиков французских) и "Маленький духовный концерт" (жанр немецкого барокко). В Москве коллектив можно было услышать, в частности, в культурном центре "Покровские ворота", в католическом храме св. Людовика, в музыкальных вузах. Надеемся, что и выступления в актовом зале при храме святой мученицы Татьяны станут регулярными.





Участники ансамбля шутят о том, что для многих старинная музыка становится семейным делом. Например, в инструментальной группе ансамбля "Flabrum euri" - супруги Владимир и Александра Дроздовы (виола да гамба бас и виола да гамба тенор), в вокальной группе - супруги Роман и Анна Сайгины (тенор и сопрано). Кроме них, в концерте участвовали Юлия Граб (виола да гамба сопрано), Ольга Жукова (виола да гамба тенор), Ольга Ушакова (сопрано), Евгений Воробьев (контртенор), Антон Васильев (баритон).

Музыканты рассказывали об опытах зарубежной реконструкции старинной манеры исполнения, о разнице между произведениями для ансамбля или для большого хора, об облагораживающем действии музыки для души человека - и снова шутили о том, что даже преступников среди тех, кто занимается музыкой, мало - у них просто не остается на это времени. Слушатели же могут хотя бы на краткое время прикоснуться к миру духовной музыки на концертах ансамбля.

http://www.taday.ru/text/1043933.html

В активной церковной жизни России участвует всего лишь 1% россиян, гласят данные опроса «Интерфакс-Религия». С чем это связано, обсудили с Андреем Десницким, преподавателем библейской экзегезы и консультантом Института перевода Библии.


Андрей Десницкий в эфире канала "Дождь"</lj-embed>

К батюшке в церкви подошел человек и с размаху отвесил ему оплеуху:
- Сказано в Писании, что если ударят по одной щеке, надо подставить другую...
В ответ батюшка, недолго думая, свалил мирянина с ног одной левой:
- Также сказано в Писании, что какой мерою мерите, такой и вам отмерено будет!
Прихожане заволновались:
- Что там происходит?
- Толкуют Писание! - уважительно отозвался дьяк.